Фигурное катание, интервью, актер Иван Жвакин, «Молодежка», Александра Трусова, «Ледниковый период» — все это неожиданно сошлось в одной точке. Иван, который прославился в хоккейной форме, в этом сезоне впервые вышел на лед не в коньках защитника, а в роли партнера легендарной фигуристки.
Мы поговорили с Жвакиным о том, как он оказался в проекте, что значит кататься рядом с Трусовой, как он пережил резкие комментарии Татьяны Тарасовой и почему «Спартак» по-прежнему важная часть его жизни.
—
— Как так получилось, что ты оказался в «Ледниковом периоде»?
— Желание поучаствовать в подобном шоу у меня зрело давно. Я вообще люблю все, что связано с льдом, но фигурное катание всегда казалось чем-то из другой вселенной. Агент однажды сказал: «Идёт набор в проект, попробуем?» Оказалось, что на этот раз всех собирали в пожарном режиме: если обычно кастинг проходит осенью, а съемки подводят к Новому году, то нас фактически скомпоновали в декабре, когда уже все должны были быть в форме.
До старта первых съемок у меня был примерно месяц. Для фигуриста это смешные сроки, а для человека, который до этого только изображал хоккеиста в кадре, — почти приговор. Реального фигурного катания в моем опыте не было вообще.
— Ты часто говорил, что хоккей и фигурное катание — это две разные планеты.
— Это не просто разные виды спорта — это разные законы физики. Создается ощущение, что фигурное катание придумали инопланетяне. Человеку по природе не очень-то положено нестись по льду на тонких лезвиях, одновременно вращаясь, прыгая и держа партнера над головой. В хоккее ты можешь быть жестким, резким, грубым где-то. В фигурке — каждое движение должно быть красивым, выверенным и при этом безопасным.
— Когда узнал, что тебе в партнеры дают Александру Трусову, какая была первая реакция?
— Честно, я до этого особенно не следил за Олимпиадами, но фамилию Трусовой слышал постоянно. Когда мне сказали: «Твоя партнерша — серебряный призер Игр», у меня одновременно включилась гордость и паника. Это же не просто фигуристка, это человек, который переписал историю нашего спорта, абсолютный символ и достояние России.
Был момент сомнений: потяну ли я такую ответственность, не подведу ли ее, не опозорюсь ли сам. Но никто не дал заднюю, да и самому было стыдно отказываться. Понял, что если уж ввязался — надо идти до конца.
— Ты ожидал, что Трусова будет жесткой, требовательной?
— Я специально себя ни на что не настраивал. Вышел на лед с простой мыслью: «Пришел работать». Мы познакомились довольно спокойно, даже по‑доброму, потому что Саша сразу увидела, как я стою на коньках… В общем, это было довольно забавно.
— Что она сказала, когда увидела твой уровень?
— Ничего. Просто начала дело. Я сначала занимался отдельно с тренером, отрабатывал базу: шаги, развороты, остановки. Целый месяц индивидуально — только потом мы стали собирать номера вместе.
Саша — человек с характером, это чувствуется с первой минуты. Она выросла в среде, где каждая тренировка — борьба, каждое соревнование — война. Но при этом она очень собранная, уважительная и максимально профессиональная.
— Как бы ты описал ее как партнершу?
— Она жесткая в хорошем смысле: дисциплинированная, точная, требовательная к себе и к партнеру. Но при этом не тиран. Если что‑то не получается, она не закатывает истерики, а спокойно объясняет, показывает, повторяет. Я пытался слушать каждое ее замечание, потому что понимал: рядом со мной человек, который умеет делать то, чего 99% людей никогда в жизни не смогут.
— Какой ее совет оказался для тебя самым важным?
— Парадоксально, но самый ценный — самый простой. Она постоянно повторяла: «Расслабься и получай удовольствие». А у меня в голове в этот момент была тревога, как у человека, которого вчера научили плавать, а сегодня бросили с лодки.
Мне казалось, что все вокруг — профессионалы, а я один белая ворона, которая должна за короткий срок догнать хотя бы минимум. Но вот это «получай удовольствие» действительно помогало. Когда чуть отпускал контроль, движения становились свободнее, а страх отступал.
— Обсуждал ли ты с Сашей свои страхи, сомнения?
— Откровенных разговоров у нас не было. Мы мало общались вне льда. Встретились — тренируемся, откатали — разъехались. Надо понимать, у нее маленький ребенок, ему всего полгода. Она приезжала на каток, отрабатывала все по максимуму и сразу мчалась домой к малышу. И я это полностью уважал, без обид и претензий.
— Но в твоем канале ты высказался, что, по твоему мнению, Трусова тренируется недостаточно. Это вызвало скандал.
— Я не ожидал, что эти слова так вырвут из контекста. Я говорил со своей аудиторией, делился эмоциями от процесса, а не читал кому‑то нотации. Если бы знал, что фраза разлетится и станет поводом для хейта, я бы сформулировал гораздо аккуратнее или вообще промолчал.
По сути, это был крик человека, который переживает за результат. Мне хотелось, чтобы наша пара выглядела максимально круто, чтобы мы держали уровень, не уступали другим.
— Посыл все равно прозвучал довольно жестко. Почему ты так резко высказался?
— Потому что я очень ответственно отношусь к любому делу. Я понимал: на льду не просто я и Саша, а большая команда, зрители, репутации. Я волновался за нас обоих, за безопасность. Где‑то усталость, где‑то недосып — и уже можно упасть, сорвать поддержку, получить травму. А условие моего участия в проекте как раз было: минимум риска. Мне прямо сказали — «ошибаться нельзя, травм быть не должно».
Поэтому я хотел больше времени на отработку, на шлифовку. Но это были мои переживания, а не претензии к Саше как к спортсменке или маме.
— Как Трусова отреагировала, когда узнала об этом эпизоде?
— Мы сразу поговорили. Я объяснил, что имел в виду, что это не камень в ее огород. Она отнеслась спокойно, без драм. Она прекрасно знает, что на нее всегда направлены десятки глаз и что любое слово, любое действие будут обсуждать. Она фигуристка мирового уровня, и к ней повышенное внимание — это уже часть жизни.
— Ты чувствовал, что Саше мешает участие в проекте, потому что в голове у нее — возможное возвращение в большой спорт?
— Знаете, в ней всегда чувствуется спортсменка, которая может выйти и зарубиться хоть завтра. Но на проекте она была очень осторожной. Все новые элементы мы сначала пробовали с тренером, на страховке. Каждый партнер — это другая антропометрия, другая веса, другие ощущения. То, что она делала в одиночном катании, в паре уже существует по другим законам.
Я постоянно держал в голове, что не имею права на ошибку. Мы сделали восемь номеров, и каждый был как экзамен. Первый — «пробный шар», потом уже шли по нарастающей.
— Вспомни свои ощущения перед первым выходом на лед в эфире.
— Я дико нервничал. Реально стоял за кулисами и думал: «Что сейчас будет? Как это вообще происходит?». К тому же есть нюанс: передача выходит раз в неделю, но снимают за день сразу несколько номеров и выпусков.
В первый раз мне повезло — участвовал только в одном выпуске. А потом началось: два проката за день, потом еще три. К последним съемкам мы уже катались три дня подряд, и вот там мысли в голове были совсем другие: «Главное — дышать, не умереть и не уронить партнершу».
— Что сильнее всего давалось в физическом плане?
— Кардио. Фигурное катание — это непрерывное движение. Ты должен постоянно быть на ребре, скользить, толкаться, разворачиваться, держать партнера, при этом показывать эмоции и не выглядеть так, будто тебе только что сказали: «Беги марафон».
Плюс меня поразил момент, что огромная часть времени ты реально стоишь и катишься на одной ноге.
— На какой тебе было удобнее?
— Ха-ха, приходилось учиться на обеих. Но если честно, у меня почему‑то лучше заходили повороты налево. Направо — все время с внутренним протестом. Мы аккуратно скрывали это от зрителя: в хореографии старались так выстроить траектории, чтобы мои слабые стороны не бросались в глаза.
С каждым номером становилось легче. Я начинал делать вещи, о которых раньше даже не думал: сложные заходы, вращения, поддержания.
— Например, поддержки?
— Вот поддержки — это отдельный вид стресса. По сути, ты берешь на себя ответственность за жизнь другого человека. Это не кино, где можно сделать дубль. Ты поднимаешь партнершу над собой на льду, в движении, на скорости. Любой неуверенный шаг — и она летит вниз.
Мы долго отрабатывали каждую поддержку по частям: сначала просто положение рук, потом — баланс, потом добавляли движение. Было несколько моментов, когда я реально боялся. Но в итоге в прокатах ни разу не допустили критической ошибки — этим я горжусь.
— На одном из эфиров твою пару довольно жестко раскритиковала Татьяна Тарасова. Как ты это воспринял?
— Для меня Татьяна Анатольевна — живая легенда. Человек, который сделал столько для фигурного катания, что спорить с ней — как спорить с учебником. Конечно, когда ты слышишь критику из ее уст, внутри что‑то сжимается. Но я из тех, кто считает: если тебя ругает профессионал такого уровня — значит, вообще не все потеряно. Хуже, когда молчат.
Да, она была резка. Да, это задело. Я пришел домой, прокрутил ее слова еще раз и понял: там нет ничего личного. Есть профессиональная оценка. Где‑то не дотянули по эмоциям, где‑то по технике — и она на это указала.
— То есть обиды нет?
— Обиды — точно нет. Было уязвленное самолюбие, это да. Ты вкладываешься, падаешь, встаешь, тренируешься, а тебе говорят: «Слабо». Но спорт — он такой. Если хочешь только похвалы — лучше вообще никуда не выходить.
После тех комментариев мы с тренером и с Сашей обсудили, что можно изменить, на чем сделать акцент. В следующих номерах я уже сознательно добавлял актерскую составляющую, работал не только телом, но и глазами, эмоцией.
— Ощущалось ли, что в жюри к Трусовой особое отношение — все-таки она суперзвезда фигурки?
— Конечно, любой ее выход на лед — это событие. Люди ждут от нее вау-эффекта по умолчанию. Но важно понимать: это шоу, где у нее совсем другие задачи. Она здесь не должна прыгать четверные, а должна делать так, чтобы зритель поверил в историю пары.
Мне кажется, жюри оценивало нас достаточно справедливо: учитывали и уровень партнерши, и мои возможности. Где‑то поджимали, но это нормально.
— Ты часто упоминаешь, что у тебя хоккейное прошлое, «Молодежка» и любовь к «Спартаку». Это помогало или наоборот мешало?
— Помогало в первую очередь психологически. В хоккее ты привыкаешь к давлению трибун, к жесткому разговору тренеров, к тому, что сегодня ты герой, а завтра — виноват во всем. Этот опыт закаляет.
Что касается «Спартака» — это отдельная история. Для меня этот клуб — про характер, про то, чтобы бороться до конца, даже если ты не фаворит. В фигурном катании я чувствовал себя примерно так же: вокруг профессионалы, многократные чемпионы, а ты — новичок, который должен вылезти из своей зоны комфорта и хотя бы попытаться не выглядеть чужим.
Я выходил на лед с внутренним «спартаковским» настроем: биться до последнего, доскабливаться, даже если есть страх.
— После «Ледникового периода» твое отношение к фигурному катанию изменилось?
— Кардинально. Раньше я видел только красивые костюмы, музыку, улыбки. Теперь знаю, какой объем работы, боли, синяков и слез за этим стоит. Фигурное катание — это не воздушные феи на льду, а тяжелейшая ежедневная работа.
И, конечно, уважение к фигуристам выросло в десять раз. Особенно к таким, как Саша. После того, как ты сам попробовал просто удержаться на одной ноге в хореографии, понимаешь, насколько космическим уровнем обладает человек, который прыгает четверные и делает это стабильно.
— Если позовут еще раз в подобный проект, согласишься?
— Уже не скажу «никогда». Сейчас, когда я прошел через весь этот путь, понимаю, что со стартовой точки я ушел довольно далеко. Если будет время, возможность, если проект будет интересным — почему нет? Но в любом случае опыт работы с Трусовой и участия в «Ледниковом периоде» для меня уже навсегда останется отдельной, очень важной главой жизни.
— И все‑таки, если коротко: что для тебя сегодня Александра Трусова?
— Символ того, что человеческие возможности гораздо шире, чем нам кажется. И, безусловно, гордость и достояние России. Мне повезло, что однажды на льду рядом со мной оказалась именно она.